МЕТОД «НАСТРОЙКА» · ДЕТИ И РОДИТЕЛИ
Что на самом деле говорит детский симптом — и почему по нему можно узнать, куда мы сами боимся посмотреть
Ко мне приводят ребёнка. Мама садится, ребёнок садится, и мама говорит фразу, которую я слышу чаще любой другой: «Сделайте с ним что-нибудь».
Дальше идёт перечень. Он тревожный. Он врёт. Она перестала учиться. У него энурез, и врачи разводят руками. Он третий месяц кашляет без температуры. Она всех бьёт в саду. Он закрылся, и я не могу к нему войти.
Я слушаю и смотрю на ребёнка. Ребёнок обычно смотрит на маму.
И вот что я заметил за много лет: чем внимательнее я слушаю, тем яснее слышу, что просьба «сделайте с ним что-нибудь» звучит совсем не так, как произносится. Если перевести её с родительского на человеческий, получится примерно вот что: «Мне невыносимо на это смотреть. Сделайте так, чтобы этого не было».
Разница огромная. В первом случае сломан ребёнок. Во втором — родителю больно смотреть. И это, как правило, две разные истории, хотя в кабинете они сидят на одном стуле.
Дитя не плачет — мать не разумеет
У Даля есть пословица, которую стоило бы повесить в каждом детском кабинете: «Дитя не плачет — мать не разумеет».
Народ давно знал то, что психология сформулировала только в прошлом веке. Плач — не поломка. Плач — речь. Ребёнок, который ещё не умеет говорить, говорит тем, что у него есть: телом, криком, температурой. А ребёнок, который говорить уже умеет, всё равно про самое главное говорит тем же способом. Потому что главное словами не выговаривается — ни у детей, ни у нас.
Симптом — это и есть такая речь. Болезнь, страх, двойка, драка, ложь, ночное мокрое бельё. Семья говорит единственным голосом, который у неё остался, — голосом самого маленького.
Берт Хеллингер, немецкий психотерапевт, всю жизнь работавший с семьями, сказал об этом жёстко, как умел:
«По сути есть только любящие дети и с ними любящие родители. Вопрос — что делает любящих детей трудными? Трудные дети взяли на себя нечто, им не принадлежащее. Чаще всего это груз, который должны были бы нести родители, но он им не по силам».
— Берт Хеллингер
Вот это «взяли на себя» — центр всей истории. Не «сломались». Взяли.
Как это устроено
Меня всегда поражало не то, что дети берут на себя чужое. Меня поражает, как точно они это делают. Симптом ребёнка не случаен. Он работает — и работает на семью. Я выделяю четыре способа, и в кабинете обычно видно, какой из них перед тобой.
Он возвращает место тому, кого забыли. В каждой семье есть те, о ком не говорят. Умерший до срока брат. Первый муж бабушки. Ребёнок, которого не стало ещё до рождения. Про них молчат, и место в семье остаётся пустым — а пустых мест семья не терпит. Тогда кто-то из детей начинает вести себя так, будто он и есть тот забытый. У Хеллингера есть наблюдение, которое звучит почти как приговор, но на практике оказывается верным поразительно часто: агрессивные дети агрессивны против смерти; гиперактивные дети смотрят на умершего, на которого не смотрит семья. Ребёнок носится по квартире, а семья годами не носит цветы на одну могилу.
Он делает мать живее. Ребёнок не измеряет опасность по тому, что происходит. Он измеряет её по тому, насколько живы мама и папа. Замороженная мать — та, что ходит, готовит, проверяет уроки, а внутри её давно нет — для ребёнка страшнее любого крика. И тогда он заболевает. Не потому что слабый, а потому что заболевшего ребёнка нельзя не видеть. Мать вынуждена оторваться от своего горя, от телефона, от своей матери, от того, во что она молча смотрела, — и посмотреть на него. Мать ожила. Симптом сделал своё дело. И будет делать его снова, каждый раз, когда она снова уйдёт.
Он добывает контакт. Если ребёнок нужен только тогда, когда удобен, — с пятёрками, причёсанный, не мешающий, — он найдёт способ понадобиться по-другому. Побреется налысо. Бросит школу. Начнёт кашлять. Каждый из этих способов не про бунт. Каждый — про то, чтобы оттянуть на себя мамину энергию, потому что энергия и есть контакт. Мамам я в таких случаях говорю одно: дайте контакт раньше, чем его придётся у вас откачивать.
Он держит равновесие. Есть семьи, которые стоят на детском симптоме, как стол на сложенной бумажке под короткой ножкой. Пока ребёнок болеет, родители не разводятся — некогда. Пока сын не учится, отец не смотрит на то, что сам пятнадцать лет не любит свою работу. Пока дочь тревожна, мать может не замечать, что тревожна сама. Убери бумажку — стол закачается. Ребёнок это чувствует и держит.
Илзе Кучера, врач и расстановщик, написала об этом фразу, которую я бы выучил наизусть:
«Я рассматриваю болезнь и симптом как выражение любви, причём любви связующей. Симптом принадлежит к системе семьи ровно столько, сколько семья в нём нуждается».
— Илзе Кучера, «Что же со мной такое?»
А Штефан Хаузнер назвал одну из глав своей книги так, что комментировать нечего: «Лучше больным, чем одиноким».
Вот и весь мотив. Ребёнок берёт на себя чужое не от слабости. От любви. И от той нужды в близости, которая у ребёнка сильнее, чем желание быть здоровым.
Илюша
У Достоевского в «Братьях Карамазовых» есть мальчик, о котором я думаю каждый раз, когда ко мне приводят «трудного» ребёнка.
Илюша Снегирёв. Девяти лет. Его отца, отставного штабс-капитана, пьяный Дмитрий Карамазов за бороду вытаскивает из трактира и волочит по площади — на глазах у всех, на глазах у сына. Мальчик бежит рядом, просит, хватает за руку. И потом — потом он кусает Алёшу за палец, дерётся камнями со всей школой, а вскоре заболевает и умирает.
Отец рассказывает Алёше, как мальчик плакал по ночам и повторял:
«Папа, как он тебя унизил».
— Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»
Обратите внимание, что говорит мальчик. Не «мне страшно». Не «мне больно». Он говорит о позоре отца. Он взял этот позор себе, потому что отец с ним жить не мог — а мальчик, как ему казалось, мог. И понёс. Сначала кулаками. Потом болезнью. До конца.
Снегирёв не плохой отец. Он любящий, беспомощный, униженный человек, который не в силах смотреть на собственное унижение. И сын показывает ему это унижение единственным способом, который у ребёнка есть, — собой.
Достоевский не писал учебник по семейной психологии. Он просто видел.
Симптом — это место, куда родитель не смотрит
Теперь главное. То, ради чего я это пишу.
Если симптом ребёнка работает на семью, если он держит, возвращает, оживляет и добывает — значит, он всегда указывает куда-то. И указывает он, как правило, ровно туда, куда родитель не смотрит.
Ребёнок ведь не выбирает, что нести. Он берёт то, что лежит непрожитым. Мамино горе, которое она «уже пережила». Папин стыд, который «дело прошлое». Ненависть к собственной матери, которую «нельзя чувствовать». Страх, что муж уйдёт, — и одновременно надежду, что уйдёт. Всё, на что взрослый не в силах посмотреть, ребёнок выносит наружу и показывает. Симптомом.
Отсюда простая и очень неудобная мысль. По тому, что нас больше всего раздражает и пугает в ребёнке, можно с большой точностью узнать, куда мы сами боимся посмотреть.
Меня бесит, что он врёт, — а я не хочу видеть, где вру сама, и кому. Я не могу выносить его страхов — потому что мои страхи заперты так давно, что я забыла, где ключ. Мне невыносима его слабость — и это ровно та слабость, которую я себе запретила в семь лет.
То, что я хочу починить в ребёнке, — то, чего я боюсь увидеть в себе.
Это не вина. Это устройство. И, между прочим, это подарок, хотя обёрнут он так, что принимать его не хочется никому. Ребёнок показывает вам ваше. Даром. Каждый день. Единственное, чего он не может, — это сказать словами: «Мама, посмотри, я ношу твоё». Он только может носить.
Не из-за вас — за вас
Здесь я обязан остановиться, потому что знаю, что сейчас происходит с частью читающих. Мать читает и слышит: значит, виновата я.
Нет.
Мать всегда делает лучшее из возможного. У неё своя жизнь, свой груз, своя мать, свои непрожитые вещи, и ребёнок берёт этот груз не потому, что она его вручила, а потому что он её любит и подчиняется закону, который старше их обоих. Сказать «не бери» она не может. Сказать «не хочу нести» не может он. Это происходит ниже слов и ниже воли.
Именно поэтому заголовок такой, какой есть. Ребёнок болеет не из-за вас. Он болеет за вас. В этой формуле нет обвинения — в ней есть направление. Если он несёт ваше, значит, ваше можно взять обратно. А это уже дело, а не приговор.
Что можно сделать
Я не люблю советов и не буду давать пять шагов. Скажу то, что вижу в работе.
Дети берут непрожитое. Прожитое они не берут. Это единственный закон, который здесь работает, и он не требует от вас быть идеальной матерью. Он требует посмотреть. Не на ребёнка — за ребёнка. Туда, куда указывает его симптом.
Иногда для этого достаточно одного честного вопроса, заданного не ребёнку, а себе: что именно мне невыносимо в его симптоме — и где это есть у меня? Не «у него», а у меня. Ответ обычно приходит быстро, и он обычно не нравится. Это хороший знак. Если ответ понравился — вы ещё не туда посмотрели.
А потом — и это важнее любых слов, сказанных ребёнку, — прожить это своё. Не проработать. Не выкорчевать. Прожить: признать, что оно есть, что оно моё, дать ему место. Горе — погоревать. Стыд — назвать. Ненависть — увидеть и не отвернуться. Ребёнок это почувствует раньше, чем вы закончите. Он вообще всё чувствует раньше.
И тогда можно сказать ему одну фразу, которая делает то, чего не делают ни таблетки, ни репетиторы, ни строгость. Она звучит примерно так:
«Это моё. Я сама с этим справлюсь. А ты — мой сын, каким бы ты ни был. И больной, и здоровый, и с двойками, и с пятёрками. Я мама, ты сын. Это не изменится».
Заметьте: в этой фразе нет ни слова про то, что ребёнку надо исправиться.
Про тех, кто хочет починить
Теперь пара слов для коллег, которые дочитали, и для родителей, которые собираются вести ребёнка к специалисту.
Есть у нас в профессии ловушка, о которой не любят говорить. К психологу приводят ребёнка, и психолог видит: работать надо не с ним, а с родителями. И тут возникает почти непреодолимое желание сделать этих родителей лучше. Научить. Разбудить. Довоспитать. Объяснить маме, что она делает не так.
Так вот: это та же самая болезнь, только у специалиста. Тот, кто чинит чужих родителей, почти всегда доделывает своих. Ищет через чужую семью ту маму, которой не было у него. И симптом ребёнка от этого никуда не уходит — у родителей просто появляется ещё один человек, который их не принимает.
Русский уклад, между прочим, эту ловушку знал и обходил. У ребёнка на Руси был свой взрослый — кормилец, дядька, пестун. Тот, кто растил, учил, берёг, ходил за ним. Но никогда не судил его отца и мать и никогда не вставал на их место. Вспомните пушкинского Савельича: отец Гринёва в письме зовёт его старым псом, а Савельич отвечает — «а я не старый пёс, а верный ваш слуга» — и ни единого слова против барина мальчику. Пестовать значило растить. Не переделывать.
Поэтому, если вы ведёте ребёнка к психологу, — идите сами. Не «приводите на починку», а идите. Хороший специалист будет смотреть не на ребёнка, а на дом. И не станет чинить вас — он поможет вам увидеть то, что за вас носит ваш сын или дочь.
Ребёнок, которого перестали чинить, обычно выздоравливает. Не сразу. Сначала он, скорее всего, заболеет ещё раз — проверить, правда ли мама вернулась, или это ненадолго. Старый способ добыть маму он знает хорошо и просто так его не бросит. А потом ему становится незачем.
Дитя не плачет — мать не разумеет.
Но бывает и наоборот. Мать наконец разумеет — и дитя перестаёт плакать.
Дмитрий Щербаков — психолог, автор метода «Настройка», основатель Русской школы психологии «Искона». 27 сентября — мастер-класс для специалистов «Ребёнок как симптом»: как работать с детским симптомом, не занимая родительское место и не спасая ребёнка от его родителей.