МЕТОД «НАСТРОЙКА» · ПЕРЕХОД
Преставился. Что знала о смерти русская деревня — и почему это знание нужно живым
Начну с условия, без которого дальше читать не имеет смысла.
Давайте на время этой статьи примем всерьёз — не как красивую мысль, не как утешительную метафору для похорон, а именно всерьёз, как принимают закон тяготения, — что душа не прекращается вместе с телом. Что в момент смерти она оставляет тело и начинает путь. Что этот путь имеет этапы, сроки и свою внутреннюю логику. И что живые в этом пути — не зрители.
Если это правда, то слово «утрата» — неверное слово. Утрата — это когда что-то пропало. А здесь ничего не пропало. Произошло изменение: человек, который был здесь, теперь идёт. Изменилось его положение — и, значит, изменилось наше. И как при всяком большом изменении, есть то, что нужно знать, и то, что нужно делать. А если не знать и не делать — начинаются проблемы. Не потому что нас кто-то наказывает. Просто так устроено.
О том, как устроен этот путь, знали всегда — и знали подробно. Об этом говорят духовные книги всех народов, об этом одними и теми же словами рассказывают те, кто побывал на пороге и вернулся, об этом — русская сказка, которая ничего не объясняла, но всё помнила, и русская деревня, которая ничего не описывала, но тысячу лет делала. Я буду опираться на это знание так, как оно есть: не как на мнение, а как на описание. И удивительно, до какой степени всё это совпадает.
Преставился
Начнём с языка, потому что язык помнит дольше нас.
Русский человек не говорил «умер». Он говорил: преставился. Пере-ставился — был переставлен с одного места на другое. Или: отошёл. Или: ушёл. В причитаниях покойного собирают «в дальнюю дороженьку», провожают «во дороги гости» и ждут обратно на поминальные дни. Гроб называли домовиной — домом. Смерть — не точка, а дорога, и у дороги есть попутные станции.
Три дня душа в доме. До девяти дней — во дворе. До сорока — на земле. Сорок дней на окне стоит стакан воды и висит полотенце, «по которому она спускается». На сороковой день семья выходит за ворота, кланяется на четыре стороны и говорит:
«Мы тебя проводили — теперь ты к нам не ходи».
— Тамбовская губерния, полевая запись
А на Радоницу — снова зовут, ставят ложку, кормят. И снова провожают.
Заметьте: это не воспоминания о покойном. Это действия для него. Традиция вела себя так, как будто душа действительно в пути и ей действительно нужна помощь — вода, свет, еда, проводы. Можно считать это суеверием. А можно спросить: откуда крестьянка, не читавшая ни одной книги, знала про три дня и про сорок? И почему то же самое — три дня, сорок дней — знали греки, иудеи, тибетцы?
Ответ простой: потому что это так и есть. И то, что происходит в эти дни, известно.
Что видит уходящий
Вот что переживает душа в момент смерти — с той стороны.
Первое и самое неожиданное. Для нас смерть — самое страшное, что есть. Для того, кто её прошёл, — наоборот. Момент смерти стоит перед душой на протяжении всего её дальнейшего пути — но не как ужас, а как освобождение: дух высвободился из тела, и с той стороны это видится как самое светлое и самое значительное событие. Умерший смотрит на свою смерть, как мы смотрим на солнце: от неё он берёт свет, чтобы сознавать себя. То, что для нас — конец, для него — точка, из которой он себя видит.
Второе. Сразу после смерти душа не уходит далеко. Несколько дней перед ней стоит вся её жизнь — сразу, целиком, как картина, как панорама, сотканная из всего пережитого. Это то, что рассказывают вернувшиеся с порога: «вся жизнь пронеслась перед глазами». Так отделяется от души то, что держало в нас память о прожитом, — и оно не исчезает, а растворяется в мире, отдаётся ему. Это длится два-три дня. Те самые три дня, когда душа «в доме».
Третье — и здесь начинается самое важное для живых. Дальше душа входит в то, что старые книги называют мытарствами, а другие — чистилищем или миром души. Не как в место наказания. Как в место, где душа освобождается от того, что привязывало её к телу. Есть образ, который трудно забыть: человек любил вкусно поесть. После смерти желание осталось — а органа, которым его можно удовлетворить, больше нет. И душа горит этим лишением, пока желание не перегорит. То же — со всякой страстью, привычкой, обидой, привязанностью: не отнимают, а дают догореть. И это не кара. Душа сама этого хочет — сама ищет своего очищения, потому что иначе не может идти дальше.
И идёт она — назад. Душа проходит свою жизнь в обратном порядке, от смерти к рождению, и переживает каждое своё дело не так, как переживала тогда, а так, как его пережил другой. Ту боль, которую вы причинили, вы чувствуете теперь с той стороны — как её чувствовал тот. И ту радость — тоже. Этот обратный путь длится примерно треть земной жизни. У семидесятилетнего — двадцать с лишним лет. Сорок дней традиции — это не весь путь. Это его первый, самый трудный участок: пока душа отрывается от дома.
Теперь понятно, зачем деревня делала то, что делала. Не тревожить в первые дни — душа смотрит на свою жизнь, ей не до нас. Кормить, ставить свет, поминать — душе в пути тяжело, и ей нужно тепло. И не рыдать без меры — об этом отдельно.
Что может живой
Здесь — то, что переворачивает привычную картину. Мы думаем, что умершие — там, а мы — здесь, и между нами стена. На самом деле умершие нуждаются в живых. Не в наших слезах. В наших мыслях.
Умерший не видит нашего мира так, как видим его мы. Он видит только то, что в нас обращено к нему. И то, что мы думаем о нём — с чувством, с теплом, — становится для него пищей — согревающей, поддерживающей в пути. Через мысли о нём, через непрекращающуюся любовь, через память — или через чтение. Да, умершим можно читать. Взять книгу, в которой есть дух, — Евангелие, хорошие стихи, то, что он любил, — и читать, мысленно обращаясь к нему. Не потому что он услышит слова. Потому что он получит то, что стоит за словами.
А вот самое практическое. Есть два момента в сутках, когда стена между нами тоньше всего. Момент засыпания — лучшее время, чтобы принести умершему свой вопрос. И момент пробуждения — лучшее время для того, что умерший хочет сказать нам. Не случайно традиция считала сон малой смертью: засыпая, человек переступает ту же границу, только ненадолго.
И дальше — то, что я понял не сразу.
Когда мы задаём вопрос умершему — то, что мы говорим, приходит от него. А когда он отвечает нам — это поднимается из нашей собственной души.
То есть всё наоборот. Вопрос, который вечером вы обращаете к умершей матери, — это она вкладывает его в вас. А ответ, который утром приходит как ваша собственная мысль, — это она. Умершие говорят через нас, а мы принимаем это за своё. Поэтому их и «не слышно»: мы ищем голос снаружи, а он звучит изнутри, как наш.
Единственное условие — тепло. Мысль об умершем должна быть не отвлечённой, а живой. Вспомнить его лицо, минуты, когда вы были по-настоящему вместе, то, чем он интересовался, что любил. Оживить его в себе. Только такая мысль доходит. Холодное «помню, скорблю» — не доходит.
Теперь посмотрите на русскую сказку, которую вы читали в детстве, не думая.
«Сивка-Бурка». Умирающий отец просит сыновей: три ночи приходите ко мне на могилу. Старшие не идут — страшно, лень, послали младшего. Иван идёт. Три ночи сидит на могиле отца. И отец в третью ночь даёт ему коня — того самого, на котором Иван потом допрыгнет до царевны и получит всё.
Это не сказка про коня. Это точная картина того, как это устроено. Живой приходит к умершему — не по расписанию, а сам, с вниманием, три ночи. Умерший получает это. И в ответ даёт живому силу, которой у того не было. Обмен в обе стороны. Старшие братья, которые не пришли, остались без коня — и это не наказание, а следствие: они не были рядом, значит, и получить было нечего.
Или «Хаврошечка»: мать умерла, но её любовь осталась в корове, а когда убили корову — в косточках, а из косточек выросла яблоня, которая кормит сироту. Связь не рвётся. Она меняет форму и продолжает помогать — если девочка помнит, ухаживает, не ест мяса своей коровы.
Деревня, кормившая покойного первой ложкой с каждого блюда, знала, что делает. Она кормила не тело. Она кормила того, кто в пути.
Две боли
А теперь о слезах, потому что здесь больше всего путаницы.
Есть два вида горя. Когда умирает ребёнок или молодой человек, он не уходит от нас далеко. Мы не теряем детей: они остаются с нами, и боль, которую мы чувствуем, — это в большой мере их боль, которую они передают в наши души: они хотели бы ещё быть здесь. Их боль облегчается, когда мы несём её вместе с ними. Такое горе — сострадание, оно нужно и правильно.
Когда умирает старый человек — по-другому. Старые не теряют нас. Их тянет туда, и оттуда они нас видят и держат. А вот мы чувствуем, что потеряли их, — и эта боль только наше дело. Её можно назвать эгоистической — без осуждения, как факт. Старому умершему она не нужна и ничем ему не помогает.
Русская традиция знала это раньше и сказала жёстче. Плакать обязательно — на похоронах «все ближние непременно должны громко выть и плакать с причетами». Но плач имеет срок. Сверх срока — нельзя: «каждая слеза давит на покойника», «слёзы жгут усопшего, как искры». В вологодской деревне записали быличку: умерший сын приходит к матери во сне и просит передать:
«Чтобы она по нему не плакала, а то он лежит весь как в молоке; надо поминать, а не плакать».
— Вологодская область, запись 1999 года
Поминать — то есть кормить теплом. А не плакать — то есть не топить в своей боли.
И Достоевский, который знал это не из книг — он похоронил трёхлетнего сына, — вложил в уста старца Зосимы слова, где сходится всё. К нему приходит крестьянка, у которой умер маленький сын, и он говорит ей:
«Не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь… И надолго ещё тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость… Ступай к мужу, мать, сего же дня».
— Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»
Разрешение. Срок. Возвращение к живым.
Плачь — но не бесконечно. Помни — но не держи. Иди к живым. Три фразы, в которых — вся наука перехода.
Как готовиться самому
Если смерть — переход, то к нему можно готовиться. Не в смысле завещания. В смысле того, что мы возьмём с собой.
То, что душа берёт через порог, — это не знания, не заслуги, не деньги. Это качества. Интерес к другим людям. Благодарность. Чувство общности — способность чувствовать себя частью чего-то большего, чем «я». Именно они делают душу после смерти способной видеть и быть увиденной. А что мешает — материализм: не как философия, а как привычка считать, что есть только то, что можно потрогать. Для души, прожившей жизнь в этой привычке, тот мир — пустыня, где нечего взять, потому что она ничего туда не принесла. Святитель Феофан Затворник писал утешая: «У Господа все живы». Всё дело в том, живы ли мы для того мира — ещё здесь.
Русский крестьянин, который шил себе смертную рубаху и держал гроб на чердаке, не был мрачным человеком. Он был готовым. Когда чувствовал, что близко, — просил помочь ему проститься с землёй, со светом, с соседями. Прощал долги и просил прощения. Открывали окна и печную заслонку — «освобождали путь». Смерть была делом, которое делают вместе, а не катастрофой, которая случается.
У Достоевского есть человек, который научился этому за несколько недель. Маркел, старший брат старца Зосимы, семнадцати лет, умирающий от чахотки. Насмешник, безбожник — и вдруг, за недели до смерти, что-то в нём переворачивается. Он говорит матери:
«Мамочка, не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всём свете рай».
— Маркел, «Братья Карамазовы»
Просит прощения у слуг. У птиц за окном: «Птички божии, птички радостные, простите и вы меня». Он не «смирился со смертью». Он увидел, куда идёт, — и от этого увидел, где был.
Вот что такое готовиться: научиться при жизни смотреть туда, куда пойдёшь. И смотреть оттуда — сюда. Тогда переход перестаёт быть обрывом.
Сказка знала и это. Баба-Яга, костяная нога, — страж на границе миров. Она чует «русский дух» — запах живого, которому туда нельзя. Но она не убивает. Она спрашивает: «Дело пытаешь аль от дела лытаешь?» И того, кто отвечает прямо, — кормит, парит в бане, даёт клубок и коня. Граница проверяет не силу. Готовность.
Если этого не делать
Теперь — что бывает, когда переход не признан. Не как угроза. Как описание.
С той стороны: душа, к которой не обращены ничьи тёплые мысли, идёт свой путь голодной. Не погибает — идёт трудно. И не может ничего передать живым, потому что никто не спрашивает. Обмен, который должен идти в обе стороны, не идёт.
С этой стороны — по традиции: непроводенный «ходит». Мы говорим о таких людях «не отпустил», а деревня говорила точнее: не проводил. Не признал, что человек переставлен. И тогда человек живёт с ушедшим как с живым — говорит с ним в голове, спорит, ждёт, — и ушедший, который на самом деле идёт, не может ни идти, ни остаться. Сказка называет это точно: сначала мёртвая вода, потом живая. Пока смерть не признана до конца — «тело не срослось», — никакая живая вода не действует. Ни новая любовь, ни новое дело, ни новый город.
А дальше — то, что я вижу в работе каждую неделю. Непроводенное горе не остаётся с тем, кто его не проводил. Оно переходит к детям. Ребёнок, который «ни с того ни с сего» боится смерти, или живёт как будто чужую жизнь, или носит в себе какую-то тяжесть, которой не может назвать, — почти всегда в его семье есть кто-то, кого не проводили. Кого не назвали. О ком не говорили. Место, которое осталось пустым, и ребёнок занял его собой.
Ничего мистического. Просто если человек — духовное существо, а мы обходимся с ним как с телом, которое перестало работать, — то что-то остаётся неучтённым. И это неучтённое не исчезает. Оно ждёт, когда его учтут.
Преставился
Вернусь к тому, с чего начал.
Если всерьёз принять, что душа не прекращается, — меняется всё. Не горе и утрата, а переход и изменение. Не «потерял», а «проводил». Не «его больше нет», а «он идёт, и я могу идти рядом первые сорок дней, а потом кормить его теплом, а потом спрашивать его вечером и слушать утром».
Не «что я буду делать без него», а «что я могу сделать для него».
Это не отменяет боли. Она есть, и Зосима прав: не утешайся и плачь. Но это меняет направление боли. Одно дело — плакать в стену. Другое — плакать вслед тому, кто идёт, зная, что он оборачивается.
В слове «преставился» всё это уже есть. Кто-то переставил. Куда? На дорогу. А у дороги — попутчики. Мы.
Попробуйте сегодня вечером — не как упражнение, а как разговор. Вспомните того, кто ушёл, живым: лицо, голос, то, что он любил. Задайте ему вопрос — один, настоящий, с теплом. И засните с ним. А утром, в первые минуты, прежде чем взять телефон, послушайте, что придёт как ваша собственная мысль.
Это будет он.
Деревня сказала бы: помянули.
Дмитрий Щербаков — психолог, автор метода «Настройка», основатель Русской школы психологии «Искона».