МЕТОД «НАСТРОЙКА» · ГОРЕ И УТРАТА
Мёртвая вода. Почему нельзя оживить то, что не похоронено
Ко мне приходит женщина и говорит: у меня полгода назад умерла мама. Пауза. И потом — то, ради чего она пришла: «А я не плачу. Ни на похоронах, ни после. Я что, бесчувственная?»
Я много лет думал, что самый частый вопрос о горе — «как перестать плакать». Ничего подобного. Если почитать, что люди пишут ночью на форумах, самый частый и самый испуганный вопрос — «почему я не плачу». Мама умерла, муж ушёл, дело рухнуло, собаку усыпили — а внутри ровно. Работаю, готовлю, отвечаю на сообщения. Иногда даже смеюсь. И от этой ровности страшнее, чем от слёз: значит, со мной что-то не так. Значит, я её не любила. Значит, я какой-то не такой человек.
Нет. С вами всё так. Вы просто очень хорошо работаете.
У Даля есть пословица, точнее которой я ничего про заморозку не читал:
«Одна слеза катилась, другая воротилась».
— В. И. Даль, «Пословицы русского народа»
Слеза, которая воротилась. Пошла было — и вернулась внутрь. Народ видел это и назвал одной строкой, а мы теперь называем «алекситимией» и «диссоциацией» и думаем, что что-то поняли.
Что происходит на самом деле — довольно просто. Вы годами держали. Работу, семью, лицо, старых родителей, детей, кредит. Держали так долго и так хорошо, что держать стало вашим главным умением. И когда случилось непоправимое, психика не стала советоваться. Она сказала: справимся. И справилась. Заморозила.
Беда в том, что холодильник не выбирает, что ему хранить. Заодно с горем туда легли радость, аппетит, вкус кофе, интерес к людям, желание. Всё, что чувствуется, — чувствуется одним и тем же местом. Заморозить только боль нельзя. Можно заморозить целиком.
И вот человек ходит по жизни, как по чужой квартире: всё на месте, а ничего не своё. Не плачет — но и не радуется. «Ничего не чувствую» — это не про горе. Это про всё.
Здесь я должен быть аккуратен, потому что на теме заморозки кормится много страшилок.
Страшилка номер один: «непрожитое горе обязательно вылезет». Так вот, самое длинное исследование на эту тему — пять лет наблюдения за овдовевшими — не нашло ни одного случая, когда горе «вылезло» позже. Ни одного. Большинство людей — почти половина — переносят утрату без обвала, и это не подавление, а устойчивость. Их не надо лечить и пугать. Если вы не плачете и при этом живёте — ешьте, спите, любите, радуетесь, — вы, скорее всего, из этих. Выдохните.
Но есть другие. Те, у кого оцепенение стало стеной. Международная классификация болезней включает «эмоциональное онемение» в признаки затянувшегося горя — не как отсутствие горя, а как его тяжёлую форму. Разница между первыми и вторыми — не в слезах. Она в том, что за стеной. Если там только тишина — вы справились. Если там нет и радости — вы не справились, вы заморозились. И это разные истории, хотя снаружи обе выглядят как «держится молодцом».
Страшилка номер два — обратная: «да ничего страшного, само пройдёт». А тело говорит иное. В первые сутки после смерти близкого риск инфаркта выше в двадцать раз. Не «грустно» — сердце буквально рвётся. У людей с тяжёлым горем растут воспалительные маркеры, а в большинстве исследований затянувшееся горе идёт рука об руку с давлением, бессонницей, хроническими болезнями. Я не буду говорить, что «горе оседает в теле», — это красиво, но недоказуемо. Я скажу проще и точнее: горе — это и тело тоже. Тело не подписывало соглашения о заморозке. Оно продолжает горевать одно, без вас.
Вот это и есть заморозка: душа сказала «не чувствую», а тело не поверило.
Русская сказка знала про это задолго до кардиологов.
Помните, как оживляют Ивана-царевича? Братья убили его, серый волк добыл два пузырька. И порядок в сказке всегда один:
«Спрыснул Ивана-царевича мёртвою водою — его тело срослося; спрыснул живою водою — Иван-царевич встал».
— «Иван-царевич и Серый волк», сборник А. Н. Афанасьева
Сначала мёртвая. Потом живая. Никогда наоборот.
Пропп, который всю жизнь разбирал, что стоит за сказкой, написал об этом почти страшно:
«Мёртвая вода его как бы добивает, превращает его в окончательного мертвеца. Только теперь он — настоящий умерший, а не существо, витающее между двумя мирами… Только теперь эта живая вода будет действовать».
— В. Я. Пропп, «Исторические корни волшебной сказки»
Я читаю это как самое точное описание работы горя, какое знаю. Пока смерть не признана до конца — пока тело не срослось, — никакая живая вода не действует. Она стекает мимо.
А мы делаем ровно наоборот. Мы всё время торопимся к живой воде. «Живи дальше». «Ей бы не хотелось, чтобы ты грустила». «Возьми другую собаку». «Найдёшь ещё». «Начни новый проект». Весь наш утешительный словарь — про живую воду. Про то, чтобы скорее встать.
А мёртвой воды у нас не осталось. Мёртвая вода — это гроб три дня в доме. Это обмывание своими руками. Это стакан воды на окне сорок дней — душе в дорогу. Это причитание вслух, при всех, по имени. Это когда нельзя не увидеть, что случилось: оно лежит вот здесь, на лавке, и его надо обмыть. Сегодня человека увозят в морг, кремируют за час, и на девятый день вы уже на работе, «чтобы отвлечься». Тело не срослось. Смерть не признана. И человек остаётся тем самым существом между двумя мирами — не мёртвым, но и не живым. «Ничего не чувствую».
Замороженный — это тот, кого не спрыснули мёртвой водой.
У Достоевского есть маленькая вещь, «Кроткая», которую я перечитываю, когда мне нужно вспомнить, как это устроено.
Муж стоит у стола, на котором лежит его жена. Она выбросилась из окна утром — с образом в руках. Он ходит по комнате всю ночь и говорит. Не с кем-то — сам с собой. Рассказывает, как всё было: как женился, как молчал, как мучил, как хотел объясниться, как решил наконец, как вышел на пять минут.
«Пять минут, всего только пять минут опоздал!»
— Ф. М. Достоевский, «Кроткая»
Он проговаривает это снова и снова. И к концу ночи — впервые — видит. Не понимает, а видит: она лежит. Всё.
Вот что такое мёртвая вода. Не слёзы. Признание непоправимого. Он всю ночь спрыскивал себя мёртвой водой — и только под утро его тело срослось настолько, чтобы почувствовать, что произошло. Достоевский не писал руководство по гореванию. Он просто знал, что до слёз надо дойти. Что до них — ночь.
У большинства из нас этой ночи не было. Нам её не дали. Мы сами её себе не дали — некогда, дети, работа, «надо держаться». И мы вышли из похорон существом между двумя мирами, а потом удивляемся, что живая вода — новые отношения, новое дело, новый город — не берёт.
Не люблю советов и не дам пяти шагов. Скажу, что вижу в работе.
Первое: не размораживать силой. Заморозка — не ошибка, это защита, и она вас берегла, иногда годами. Ломать её нельзя, и не надо. Ей можно поблагодарить и дать место. Странно звучит — но именно так это и работает: то, чему дали место, перестаёт держать.
Второе: мёртвая вода — это признание. Не «мама умерла» вообще, а что именно ушло. Голос по воскресеньям. Единственный человек, который помнил вас пятилетним. Тот, кому можно было позвонить и ничего не объяснять. Дом, в который больше не приехать. Когда потеря названа так точно — не «мама», а «больше некому знать меня с самого начала», — тело вздрагивает. Это оно. Срастается.
Третье: слёзы, которым не дали пролиться, приходят тогда, когда есть кому их видеть. Заморозка почти всегда случается в одиночестве: не было рядом того, при ком можно. Оттаивание — тоже не одиночное дело. Иона у Чехова рассказывает о смерти сына лошади, потому что люди не слушали. Лошадь — лучше, чем никто. Но лучше — человек.
И последнее. Если у вас сейчас «ничего не чувствую» — не спрашивайте себя, любили ли вы. Спросите себя, есть ли радость. Если есть — вы справились, и я вам кланяюсь. Если нет — вы не бесчувственный. Вы тот, кому не дали мёртвой воды. Это поправимо.
Одна слеза катилась, другая воротилась. Пословица не говорит, что вторая пропала. Она говорит, что вернулась. Значит, она где-то там. Значит, её можно дождаться.
Дмитрий Щербаков — психолог, автор метода «Настройка», основатель Русской школы психологии «Искона». 30 сентября в 18:30 — открытая встреча «Когда сердце переживает утрату». 4 октября — первая встреча месяца «Горе, утрата — от потери к жизни»: «Оттаивание системы», о том, как дать место горю, которое не дали прожить.