РУССКАЯ ШКОЛА ПСИХОЛОГИИ · СМЕРТЬ ИЛЛЮЗИЙ
Почему эго — не враг, а разбитое корыто — не конец истории
Квартира куплена. Вечер. На полу коробки, на подоконнике — ключи. Человек сидит посреди своей, наконец-то своей квартиры и прислушивается к себе. Он столько раз представлял эту минуту. Думал, что теперь сможет выдохнуть.
Но знакомое чувство нехватки осталось. Только к нему прибавилась ипотека.
Мне кажется, у каждого из нас где-то хранится своё корыто. Мы верим: стоит его починить, заменить на новое, получить наконец избу — и внутри что-то переменится. Иногда перемена действительно приходит. Но совсем не та, которой мы ждали.
Где прячется иллюзия
Когда мы говорим об иллюзиях, легко представить несбыточную мечту: замок, прекрасного принца, жизнь без единой заботы. Но часто мы мечтаем о вещах вполне возможных. О доме у моря. О любящем человеке рядом. О работе, которой можно гордиться. Даже о простом объятии, которого когда-то не хватило.
В самой мечте нет обмана.
Он появляется чуть позже, в коротком продолжении, которое мы почти не замечаем: «И тогда...»
«Куплю квартиру — и тогда почувствую себя свободной».
«Встречу своего человека — и тогда перестану тревожиться».
«Добьюсь признания — и тогда пойму, что я чего-то стою».
Мы связываем результат и внутреннее состояние так крепко, словно одно непременно лежит внутри другого. Но квартира не хранит в себе свободу. Встреча не даёт обещания никогда больше не бояться одиночества. А признание не может окончательно ответить за нас на вопрос, кто мы такие.
Это всё равно что купить пианино и ждать, что под крышкой уже готова музыка.
Поэтому смерть иллюзии не всегда наступает, когда мечта не сбылась. Несбывшаяся мечта ещё оставляет нам спасительное «если бы». Гораздо труднее бывает тогда, когда всё получилось: квартира куплена, диплом получен, любимый человек рядом, — а обещанного чувства нет.
И мы оплакиваем не квартиру и не диплом. Мы прощаемся с собой — с тем человеком, которым надеялись стать после их появления.
Старуха и дворец
У Пушкина старуха получает одно желание за другим. Сначала корыто, потом избу, потом всё больше власти. Обычно сказку пересказывают как историю о жадности. Но мне хочется взглянуть на неё ещё и как на историю о сбывшемся.
Ведь старуха получает то, чего просит. И каждый раз ей оказывается мало.
Возможно, она ждала от нового корыта не только корыта, а от избы — не только избы. Ждала минуты, когда наконец почувствует: теперь достаточно. Когда сама станет другой. Но вещь появлялась, а прежнее чувство оставалось. И тогда приходилось просить снова.
Разбитое корыто в финале можно увидеть не только как наказание. Это ещё и горькое возвращение к тому, с чего всё началось: ни одна из полученных вещей не могла сделать за неё эту внутреннюю работу.
Старик же ни о чём не просит. Не потому, что он разгадал жизнь и больше ничего не хочет. Может быть, он просто не ждёт от рыбки ответа на вопрос, кем ему быть.
У Достоевского, в «Записках из подполья», человек тоже с подозрением смотрит на своё отношение к достигнутому. Он «любит созидать и дороги прокладывать», но, возможно, любит здание лишь издали — любит строить его больше, чем жить в нём.
Пока здание впереди, оно обещает. Когда оно построено, обещанию приходится встретиться с действительностью.
Сегодня хрустальный дворец предлагают купить в кредит. Машину рекламируют как вершину жизни. Квартиру — как свободу. Нам продают не только вещи. Нам предлагают поверить, что вместе с ними мы получим то самое чувство после слова «тогда».
И когда человек впервые замечает, что оно не лежало в коробке с покупкой, ему бывает совсем не радостно. Возникает тихий и трудный вопрос: если не это принесёт мне покой, то как же мне жить?
Эго не враг
Здесь часто советуют отказаться от привязанности к результату. Отпустить желания. Научиться быть в настоящем.
Я слышу в этом правду. Но знаю и то, как непросто бывает следовать такому совету живому человеку. Особенно тому, кто много лет вставал по утрам именно потому, что чего-то ему не хватало.
Поэтому я не хочу объявлять эго врагом.
Я говорю об эго как о той части нас, которая остро чувствует нехватку и тут же предлагает действовать: «Тебя не увидели — сделай что-то, чего нельзя будет не заметить. Ты был беспомощен — научись помогать. У тебя не было дома — построй его».
Из боли порой вырастает большая сила. Кто-то становится врачом, потому что помнит, как не смог помочь близкому. Кто-то строит своё дело, всё ещё мысленно споря с отцом. Кто-то старается дать детям то, чего не получил сам.
Я не стал бы легкомысленно отнимать у человека эту силу. Но и оставлять его один на один с обещанием «когда докажешь — наконец станешь достойным» тоже не хочется.
Эго умеет запускать движение. Беда в том, что оно не всегда верно говорит, куда мы прибудем.
Можно доехать до цели — и остаться собой. Со своей памятью, тревогой, надеждой. Это не делает путь напрасным. Это лишь значит, что цель не была волшебным способом стать другим человеком.
Нам не обязательно ломать двигатель. Можно учиться замечать, когда он ведёт нас вперёд, а когда обещает то, чего дорога дать не может.
Две крайности и одна мера
Я вижу здесь два соблазна. Они не принадлежат целиком ни одной культуре, но в разговоре о Западе и Востоке их удобно различить.
Первый — измерять жизнь достижением. Работать, приобретать, побеждать. Если после успеха внутри по-прежнему пусто, значит, нужно подняться ещё выше. Так можно многого добиться и постепенно перестать слышать, ради чего всё начиналось.
Материальные достижения важны. Дом защищает от холода. Деньги дают возможности. Труд создаёт то, чего раньше не было. Но когда успех становится единственной мерой человека, душе словно не оставляют места за столом.
Другой соблазн — отвернуться от материального совсем. Если вещи не дают покоя, может быть, стоит отказаться от вещей, уйти в созерцание, перестать желать?
Во внимании к внутренней жизни есть своя правда. Но и здесь возможна крайность: так беречь свой покой, что больше не участвовать в жизни других. Крыша у близких течёт, а мы заняты тем, что учимся ничего не хотеть.
Мне близка мысль о мере, которую я нахожу в русской культуре: человек может помнить о своей духовной жизни и при этом оставаться в мире дел. Не вместо труда, любви и заботы — внутри них.
У старца Зосимы в «Братьях Карамазовых» деятельная любовь противопоставлена любви мечтательной. Мечтательная хочет яркого подвига, скорого результата, свидетелей. Деятельная — это работа и выдержка. Сегодняшний день. Конкретный человек рядом. Помощь, за которую, возможно, никто не поблагодарит.
В этой мысли для меня много свободы. Любовь не обязана ждать, пока мы достигнем вершины и станем наконец правильными людьми. Она может проявиться сейчас: в деле, которое делаем, в разговоре, который не откладываем, в крыше, которую чиним.
А Бахтин напоминает: пока человек жив, он ещё не завершён и не сказал своего последнего слова. Мы же иногда произносим это слово за себя заранее: «Вот достигну — и тогда стану счастливым». Будто в конце пути нас ждёт окончательная версия самих себя.
Когда такая иллюзия умирает, это больно. Но вместе с ней исчезает и приговор. Последнее слово снова не сказано. Жизнь ещё продолжается.
Игра и игрецы
У Александра Шевцова, писавшего также под именем А. Андреев, в очерке «Игра и игрецы» есть образ, к которому мне хочется возвращаться. Он пишет об игре не как о развлечении после серьёзных дел, а как о способе жить и видеть себя.
В его рассказе о скоморошьей традиции появляются игрецы — люди, которые помогают другому заметить его личины. Не сорвать их силой, не пристыдить человека, а дать ему на мгновение увидеть: «Вот какую роль я сейчас играю. Вот насколько в неё поверил».
Мне важна именно эта интонация. Можно смеяться над человеком, а можно — вместе с ним.
Представьте, что старуха у корыта на минуту остановилась бы и услышала себя: «Если я стану царицей, тогда уж точно успокоюсь». И вдруг усмехнулась бы: «Надо же, теперь мой покой зависит от короны».
Возможно, она всё равно захотела бы большего. Желание не обязано исчезнуть. Но у неё появился бы выбор: идти за ним, понимая, что корона — это корона, а не лекарство от всей прожитой боли.
Шевцов говорит об «охоте» — желании, которое ведёт человека, — и об игре, помогающей ослабить то, чем мы слишком крепко приклеиваемся к результату. Мне нравится этот образ клея. Не нужно запрещать себе мечтать. Важно иногда замечать, как прочно мечта уже приклеилась к нашему представлению о собственной ценности.
У Гессе в «Степном волке» Магический театр тоже испытывает способность героя различать игру и действительность. А в «Игре в бисер» Йозеф Кнехт достигает вершины, становится Магистром Игры — и всё же уходит. Достигнутое не становится для него окончательным ответом на вопрос, как жить дальше.
Можно вкладываться в дело всем сердцем и при этом помнить: ни победа, ни поражение не исчерпывают человека.
Самоирония здесь не прячет боль. Она даёт немного воздуха. Позволяет сказать: «Как серьёзно я сейчас требую от новой должности, чтобы она исцелила всё моё прошлое». Улыбнуться — и всё-таки отправить резюме, если работа действительно нужна.
Две ошибки тех, кто помогает
Особенно важной эта мера становится там, где один человек помогает другому.
Я вижу две возможные ошибки.
Первая — помочь человеку бежать быстрее, ни разу не спросив, от чего он бежит. Поставить цель, составить план, наладить привычки, увеличить доход. Всё это может быть полезно. Но если за целью скрыто убеждение «пока я не добьюсь успеха, меня нельзя любить», каждое достижение будет испытываться одним и тем же вопросом: «Ну что, теперь можно?»
И однажды, стоя на вершине, человек может обнаружить, что ответ так и не пришёл.
Вторая ошибка — так увлечься поиском боли, из которой выросло стремление, что перестать видеть само стремление. Сказать человеку: «Ты всё это делаешь из травмы», — и обращаться с его делом так, будто в нём нет ничего, кроме страдания.
Но человек мог вложить в него и любовь, и талант, и годы труда. Даже если страх долго помогал ему двигаться, ему нельзя просто приказать остановиться, не помогая найти другую опору. Бережная работа с болью не должна оставлять после себя пустоту там, где была живая связь с миром.
Один помощник подталкивает играть так, будто на кону вся ценность человека. Другой словно предлагает выйти из игры совсем.
Мне хотелось бы говорить о русской психологии как об иной возможности — не о готовом звании и не об исключительном праве на истину, а об идее, которую стоит развивать. Помогать человеку яснее видеть свою игру и при этом не отнимать у него движение.
Пусть цель остаётся. Пусть остаются усилие и азарт. Уходит лишь обязанность цели однажды сделать нас «достаточными».
Тогда дом можно строить ради жизни в нём. Дело — делать ради самого дела и людей, которым оно нужно. А внутреннее состояние, которое мы так долго откладывали до финиша, иногда обнаруживается посреди пути: в работе рук, в разговоре, в присутствии тех, кто идёт рядом.
Не святость
Я не говорю о святости. Не о человеке, который освободился от всех привязанностей и больше никогда не путает желаемое с действительным.
Я говорю о нас. Мы привязываемся, загораемся, боимся, опять обещаем себе: «Вот когда...» И порой успеваем заметить это с тёплой усмешкой. Не осудить себя, не остановиться, а увидеть чуть яснее.
У Шевцова встречается образ света, при котором можно узнать своего. Мне хочется взять его шире: свет нужен, чтобы разглядеть, во что ты играешь. Где настоящее желание, а где к нему незаметно приклеилось обещание стать другим человеком.
Игра Света — так я называю это для себя. С эго не воюют и каждому его обещанию не верят. Его замечают. Иногда благодарят за силу двигаться. А дорогу выбирают уже с открытыми глазами.
Старуха сидит у разбитого корыта. Старик молчит.
Я не знаю, улыбается ли он. Но мне хочется представить, что в какой-то момент старуха поднимает глаза на море и впервые спрашивает не рыбку, а себя: «Что же мне на самом деле было нужно?»
Ответ может прийти не сразу. Корыто всё ещё разбито. И всё же жизнь на этом месте не кончается.
Ведь пока человек способен видеть, любить и действовать, игра продолжается.
Дмитрий Щербаков, психолог, основатель Русской школы психологии ИСКОНА