Пятнадцать женщин уходят в лес. Находят берёзу. Встают вокруг неё и в полный голос поют. Самая старая прижимается к стволу спиной и чего-то ждёт.

Всё это ради одной. Той, что стоит рядом и у которой нет детей.

Диагноз, казалось бы, ясен.

Есть у нас одно замечательное умение. Как только мы чего-то не понимаем, мы тут же находим для этого слово. Язычество. Суеверие. Колдовство. Дремучесть.

И всё. Вопрос закрыт, можно расходиться.

Хотя, если приглядеться, слово ничего не объяснило. Оно только избавило нас от труда разбираться.

А разобраться стоит. Потому что обряд этот держался веками. Его знали по всем великорусским губерниям — не в одной глухой деревне, а везде. Им пользовались в девятнадцатом веке. Им пользовались в двадцатом.

Глупость столько не живёт. Глупость неудобна, хлопотна, и от неё избавляются при первой возможности. А то, чем десять губерний пользуются триста лет подряд, обычно всё-таки работает.

Вот давайте и посмотрим — за счёт чего.

Сначала — что именно делали

Женщина замужем. Детей нет. Не год и не два.

Собираются десять-пятнадцать женщин. Все рожавшие, у всех дети. Берут её с собой и уходят в рощу.

Там ищут берёзу. Не любую. Не молоденькую поросль — взрослую, определённой высоты.

Находят, встают вокруг и начинают петь. Громко. Все одно и то же, в один голос.

Старшая — та, у кого больше всех детей и больше всех лет, — в это время стоит, прижавшись к стволу лопатками. И чего-то ждёт.

Дерево не то — весь круг переходит к следующему. И к следующему.

Когда старшая находит нужное, она отходит и делает знак. И на её место, спиной к стволу, лопатками, встаёт та, ради которой всё затевалось.

Всё. Расходятся по домам.

А место запоминают. Оно ещё понадобится — и совсем не для того, о чём вы сейчас подумали.

Почему берёза, а не дуб

Первое, что приходит в голову: да потому что берёз много.

Не поэтому. Берёзу выбирали нарочно, и никакое другое дерево не годилось.

Берёза — дерево быстрое. Она раньше других поднимается, раньше входит в силу, раньше даёт семя. На пустое место — на гарь, на вырубку, на брошенное поле — она приходит первой, ещё до всех остальных.

Женщина, у которой нет детей, идёт не к самому большому дереву в лесу. И не к самому старому. Она идёт к самому плодовитому.

Никакой ботаники для этого не нужно. Достаточно прожить жизнь в лесу и иметь глаза.

К слову, берёза у нас всегда была деревом женским, и обряды вокруг неё всегда были женские — Семик, завивание, кумление. Мужчин туда не звали. Так что круг из одних баб вокруг берёзы — не выдумка одного уезда, а кусок большого и хорошо описанного порядка.

Но нам сейчас важнее другое. Искали берёзу определённую. Взрослую. Известной высоты.

Вот отсюда и начинается самое интересное.

Почему спиной, а не животом

Человек чувствует дрожь не всей поверхностью тела.

Он чувствует её там, где кость близко: рёбра, лопатки, запястья, лодыжки, колени. Живот и бедро — плохие приёмники. Спина — хороший.

Это не догадка и не красивые слова. Это анатомия, и она описана до последней запятой.

За вибрацию у нас отвечают тельца Фатера-Пачини — крохотные слоистые датчики, похожие на разрезанную луковицу. Лучше всего они отзываются на дрожь примерно в 250–300 колебаний в секунду. И сидят они в глубине: в надкостнице, в суставных сумках, в перепонках между костями. То есть буквально при кости.

Хотите проверить — сходите к неврологу и попросите проверить вам вибрационную чувствительность. Он достанет камертон, ударит по нему и приложит. К лодыжке. К запястью. К коленной чашечке.

К торчащей кости.

Не к животу, не к бедру, не к ладони.

Так делают сегодня во всех больницах мира. И так делали сто лет назад.

У этого чувства даже название своё есть — паллэстезия. В 1914 году в Российской империи вышла работа Александра Готфридовича Наумана, которая так и называлась: «Вибрационная чувствительность (паллэстезия)». Он собрал вместе свои опыты и опыты европейских коллег — те годами усиливали и ослабляли тон камертона, прикладывали к разным местам, записывали — и вывел то, что вывел.

Что кость проводит колебание лучше мяса.

Мы это узнали в 1914 году. С камертонами, с лабораториями, с диссертацией.

Они это знали раньше. Насколько раньше — никто не считал.

Что она там слушала

Теперь честно. Это самое важное место в статье, и врать здесь нельзя.

Говорят, будто старшая ловила «вибрации берёзы». Звучит красиво, а проверить нечем — и я не стану делать вид, что могу.

Дерево, конечно, звучит. Только не там, где мы способны услышать. Ствол качается на ветру — но так медленно, что это уже не звук. В сосудах при засухе рвутся водяные нити и щёлкают — но так высоко, что нужен прибор. Оба звука настоящие. Оба спине недоступны.

Зато вот что не требует никакого волшебства.

Ствол — это резонатор. Когда вокруг него в двух шагах в полный голос поют пятнадцать человек, ствол начинает дрожать вместе с ними. Обыкновенная акустика: звук идёт по воздуху, дерево его принимает.

И женщина, прижатая к стволу лопатками, слышит это пение дважды. Один раз — своей грудной клеткой. Второй раз — через древесину, прямо в кость.

А теперь понятно, чем занималась старшая.

Она слушала отклик.

Дерево отзывается по-разному. Здоровый крепкий ствол отвечает полно и долго. Гнилой или пустой внутри — глухо и коротко. Это знает всякий, кто работал с деревом. Скрипичный мастер выбирает заготовку постукиванием, на слух. Лесовод и сегодня ищет скрытую гниль ударом киянки — способ так и называется, простукивание, и он до сих пор стоит в справочниках рядом с томографами.

Старшая делала ровно это.

Только вместо киянки у неё было пятнадцать голосов. А вместо уха — собственная спина.

Она не разговаривала с берёзой. Она выбирала инструмент по звуку.

И теперь понятно, почему дерево должно быть взрослым и определённой высоты. Молоденькая берёзка не отзовётся. Ей нечем.

Почему все вместе и почему в один голос

Потому что в один голос — громче.

Пятнадцать человек, поющих одно и то же, складываются. Пятнадцать человек, поющих разное, расходятся по сторонам. Чтобы раскачать ствол, нужна не красота, а плотность. Тут не до многоголосия.

Но одноголосое пение делает ещё кое-что — с самими поющими. И это уже измерено приборами.

В Гётеборге к хору подключили датчики и увидели: когда люди поют в унисон, у них начинает совпадать пульс. Одна фраза — один вдох на всех, а дыхание через блуждающий нерв тянет за собой сердце. Долгая песня работает как дыхательное упражнение. Сами поющие при этом ничего не замечают.

В Оксфорде мерили порог боли до и после совместного пения. Он поднимается. И в маленькой компании, и в большой. Это работают собственные обезболивающие тела.

Там же выяснили, что пение сближает чужих людей быстрее, чем совместное рукоделие или игра. Назвали это эффектом ледокола.

Соберите это вместе.

К той минуте, когда бездетная женщина прижимается лопатками к стволу, вокруг неё стоят пятнадцать человек с общим дыханием, общим пульсом и поднятым порогом боли.

А она — в середине.

А помогало ли вообще

Скажу прямо, потому что иначе о таком говорить нельзя.

Обряд не заменяет врача. Если детей нет — надо идти к врачу, обследоваться и лечиться. Я никогда никого от этого не отговариваю и не собираюсь.

Но и свалить всё на одну медицину не получится. По той простой причине, что сама медицина этого не делает.

Взяли женщин, которые собирались беременеть, и стали мерить у них в слюне альфа-амилазу — вещество, по которому видно напряжение. У тех, кто попал в верхнюю треть, вероятность зачатия оказалась ниже почти на треть. А риск бесплодия — вдвое выше.

Потом собрали тридцать девять исследований, почти три тысячи человек, и посмотрели: что даёт женщинам с бесплодием психологическая работа. Групповая, телесная, разговорная — любая. Беременность наступала вдвое чаще.

Наши прабабки, само собой, ничего такого не читали.

Они просто ставили вокруг бездетной женщины пятнадцать рожавших и час пели.

Теперь про то, зачем берёзу срубали

Вот здесь я и хотел вас поймать.

Когда беременность наступала и шла хорошо, к той самой берёзе возвращались.

И срубали её.

Вдумайтесь. Дерево, которое искали. Дерево, которое нашли по звуку. Дерево, с которым связана самая большая радость в этом доме.

Его валят.

Ровно за это. Чтобы к нему не начали ходить.

Чтобы не завелась «та самая берёза». Чтобы не носили ленточек, не оставляли монеток, не водили к ней дочерей и внучек, не рассказывали про неё в соседних деревнях.

Чтобы средство не превратилось в идола.

Понадобится снова — найдут другую. Тем же способом. Отклик никуда не денется, а деревьев в лесу много.

И вот тут я хочу, чтобы вы ещё раз посмотрели на слово «идолопоклонники».

Люди, которые своими руками уничтожают предмет, помогший им больше всего на свете, — только чтобы никто не начал ему кланяться.

Как-то это не очень вяжется, правда?

Так кто здесь тёмный

Соберём, что у нас вышло.

Они выбрали самое плодовитое дерево в лесу. Они прикладывались к нему той частью тела, которая действительно лучше всех чувствует дрожь. Они пели в один голос, потому что так звук плотнее и потому что от этого сходятся дыхание и пульс. Они выбирали ствол по отклику, как выбирают дерево на скрипку. Они собирали вокруг бездетной женщины круг тех, у кого получилось. И они уничтожали святыню, чтобы не завелось поклонения.

И всё это — без единого прибора. Без физиологии, без акустики, без метаанализов.

А мы полтораста лет говорим про них «тёмные».

Дело, я думаю, вот в чём. Мы привыкли считать: раз непонятно — значит, темнота. Но непонятно-то нам. Им как раз было понятно.

Они жили в природе так, как мы живём в телефоне. Устройства не знают ни те ни другие, а пользуются оба уверенно. Только у них наблюдение шло не годами, а поколениями: попробовали, запомнили, передали, отсеяли лишнее. Это тоже способ узнавать правду. Просто медленный.

Мы от него отошли — и решили, что раз отошли, то переросли.

Я бы не спешил. Мне кажется, наследство, которое лежит у нас в чулане, стоит не выбрасывать, а разбирать. Спокойно, по одной вещи, проверяя. Ровно как мы сейчас разобрали один обряд.

И готовиться к тому, что вещи будут в рабочем состоянии.

Что в этом обряде вижу я

Я работаю с полем и вижу здесь то, что узнаю каждый день.

Вокруг неё стоят те, у кого получилось. Не советчицы, не сочувствующие. Женщины, у которых есть дети. И они ей ничего не объясняют — они поют.

Старшая находит место и уходит с него. Не остаётся стоять, не говорит «смотри, как надо». Освобождает и отходит. Место переходит от той, у кого есть, к той, у кого нет.

Ей за весь обряд не сказали ни слова про её беду. Ни утешения, ни разбора, ни «а ты пробовала». Ни разу. Женщина без детей слышит про это каждый день и от всех. А тут — час полного молчания на её счёт и общее дело, в котором она стоит в середине.

И берёзу срубают. Никто ей не остаётся должен, и она никому. Ни дерево, ни старшая, ни круг. Долга нет — значит, нет и зависимости.

Я не знаю, как они до этого дошли. Но устроено это разумнее, чем половина того, что предлагают сегодня.

Сентябрь

В сентябре мы говорим о продолжении рода: об истоке жизни, о том, как родители влияют на детей и что мешает роду продолжаться. Тема бесплодия — из тех, с которыми я работаю давно.

Начало 6 сентября.

А пока — одно наблюдение, которое можно сделать самой, без всякой встречи.

Вспомните, кто стоял вокруг вас, когда у вас получалось. И кто стоял, когда не получалось.

Это разные люди. Почти всегда.

Запишите оба имени. Пока больше ничего не нужно.