С классиками спорить — дело почтенное и вполне русское. Толстого сто с лишним лет назад отлучили от Церкви, называли это анафемой, Синод специально собирался по этому поводу — величия ему это не убавило ни на гран, и графа, кажется, не сильно расстроило: он продолжал пахать, писать и быть правым в том, в чём был прав, и неправым — там, где ошибался, как и всякий смертный, только очень крупный. Так что не мне, конечно, тягаться со Львом Николаевичем. Но у нас, у русских, так повелось: если человек сказал что-то настолько окончательно, с такой спокойной уверенностью, будто вопрос закрыт навсегда, — тут же хочется зацепиться. Не из неуважения — из уважения как раз. С мелким человеком спорить скучно. Спорить хочется с большим.

И, пожалуй, у меня даже есть некоторое основание влезть в этот разговор — прямо скажем, шаткое, но раз уж заговорили об основаниях. В школе я учился в одном классе с Марфой Толстой, правнучкой Льва Николаевича, и, помнится, в третьем классе мы с ней даже целовались — дело было, кажется, на перемене, важности необыкновенной. Пусть это будет моей верительной грамотой в сегодняшнем споре с её прадедом. Не разночинец с улицы — почти родня. По крайней мере, на один поцелуй в третьем классе.

А спорю я вот с чем. В повести «Семейное счастие» Толстой ставит точку фразой, которая с тех пор кочует по цитатникам как формула женской судьбы:

«С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувство любви к детям и к отцу моих детей положило начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни».

Тридцать один год было автору, когда он это написал, — возраст, в котором ещё веришь, что понял про жизнь что-то окончательное. Героиня как будто мудреет: роман кончился, зато началась жизнь по-другому счастливая. Красиво сказано, ничего не скажешь. Только вот что меня смущает: с каких это пор муж, потеряв жену как жену и приобретя её же в виде отца своих детей, должен считать это счастьем в прежнем смысле слова, а не просто вежливым способом описать потерю? «Иначе счастливая жизнь», если приглядеться, — не открытие. Это красиво оформленная утрата.

Потому что дальше в этой же фразе прячется маленькая подмена, мимо которой мы обычно проходим не глядя: «муж» стал «отцом моих детей». Не заменился, не исчез — просто переименовался. И вот это переименование, кажется, с тех пор никто всерьёз не оспорил. Все, кто пишет о жизни после родов, — и врачи, и колумнисты, и авторы книг с обложками пастельных тонов, — соглашаются с Толстым молча, только более многословно: да, роман кончается, начинается быт, потерпите, вот вам десять способов скрасить эту новую, иначе счастливую жизнь.

А я не соглашаюсь. И вот почему.

Есть такое представление — не моё изобретение, оно старше нас с вами, — что порядок вещей в семье задан не пожеланиями участников, а самим устройством жизни. И порядок этот прост, хоть и не всегда очевиден: пара возникает раньше родителей. Сначала двое становятся друг для друга целым миром, лицом к лицу, — и только из этой встречи, как из корня ветка, вырастает родительство. Ребёнок появляется из пары, а не вместо неё. И спросите любого, кто чувствует, как устроена живая семья изнутри: более позднее не может занять место того, из чего оно само возникло, не разрушив при этом что-то важное в основании. Ветка не бывает старше ствола, сколько бы ни старалась.

Поэтому, когда Толстой пишет, что любовь к мужу сменилась любовью к отцу детей, — с точки зрения этого порядка происходит небольшая катастрофа, только в приличной обёртке: более позднее по возрасту чувство тихо въезжает на место более раннего. И знаете, что удивительно? Толстой сам, всей своей судьбой, знал устройство этого порядка лучше многих психологов. Только применил его не туда.

Тут мне хочется вступиться за графа с неожиданной стороны — вернее, вступиться за русскую деревню, которую он так любил и так старательно слушал. Мужика он уважал искренне, не напоказ: школу для крестьянских детей в Ясной Поляне открыл, ходил в лаптях, если верить легендам, и уж точно слышал под окнами усадьбы то, что пели по всей России каждую Фомину неделю после Пасхи. А пели вот что: деревня, всем миром, ходила по дворам, где за прошедший год сыграли свадьбу, и окликала молодых под окном — не детей, заметьте, не будущее материнство, а именно пару, мужа и жену, — с песнями, шутками, подарками, чтобы, как объясняли сами поющие, «семья была лучше, прочнее». Это была ежегодная, узаконенная общиной прививка от того самого «иначе счастливого» забвения: паре напоминали, кто она такая, прежде чем она успевала забыть об этом сама. И сорок дней после родов — тоже не просто гигиенический карантин, а назначенный, всем известный день, когда женщину возвращали не только в церковь, но и к мужу — календарно, а не «как получится». Русская деревня, в отличие от героини «Семейного счастия», разводов между женой и матерью в одном человеке отродясь не признавала. Не потому, что была необразованна, — а потому, что понимала в этом устройстве больше, чем иная городская психология понимает сегодня.

Вот тут-то и зарыта, по-моему, главная ирония всей этой истории: мы привыкли думать, что за советом по такому тонкому делу нужно идти вперёд — к новому исследованию, к очередной методике, к специалисту с сертификатом свежего образца. А оказывается, что самое точное объяснение того, куда пропадает жена, когда рождается мама, — под ногами, в песне, которую пели под окном прабабушки задолго до того, как это явление получило имя в какой-нибудь статье с цифрой в заголовке. Не нужно ничего изобретать. Нужно вспомнить.

Поэтому спорю я, честно говоря, не столько с Толстым, сколько с той тихой договорённостью, в которую мы все незаметно вступили вслед за его героиней: что это нормально, что это неизбежно, что «иначе счастливая жизнь» — предел мечтаний. Не нормально. Не неизбежно. Место жены рядом с мужем никуда не девается, когда рождается ребёнок, — оно просто пустеет, потому что туда, как в свободную квартиру, тут же вселяется мама. И вернуть его можно тем же способом, каким когда-то возвращала его вся деревня: не подвигом, не курсом — одним простым жестом. Сегодня вечером назвать мужа не «папой», а по имени. Собственно, для того всё это когда-то и пелось под окнами.

А Льву Николаевичу — при всём уважении, которое, поверьте, никуда не делось, — придётся смириться с тем, что спустя полтора века один из бывших одноклассников его правнучки решил дописать за него финал.